+23°
Сообщить новость
21.07.2011 16:19

Cолдатские вдовы. К 70-летию Александра Ляпустина

Рейтинг: 0
Cолдатские вдовы. К 70-летию Александра Ляпустина

Продолжение. Начало.

ЛАПТИ НА КАБЛУКАХ

А В ОБЩЕМ-ТО, как сейчас понимаю, тяжело было самим вдовам, не ребятне. Конечно, те ребята, что постарше, которые вместо мужиков пахали, сеяли, боронили, которые помнили, как мужики уходили на фронт, которые вместо танцев на вечерке под гармошку бессильно падали в постель, те уже понимали и испытывали всю тяжесть войны и послевоенного бытия, понимали, как горько матерям, а для младших безотцовщина была естественным состоянием — об отцах говорили, а их не было, вспоминали сквозь смех и слезы, « младшие не понимали, о ком и о чем идет разговор. Они не помнили, как и Санька, своих отцов. И ему долгие годы показывали на фотографии размером в два спичечных коробка: «Вот рядом с белой лошадью — твой отец». Санька соглашался, хотя не знал, что это такое отец, и не понимал, почему каждый раз над фотографией плакала усталая и измученная мать. Именно в ту пору ребят-однофамильцев (в старых деревнях таких много, как правило), раньше отличаемых по отцам—«Петька-то Андреичев?!..» — стали звать иначе: Петька Лизин, Ленька Манин, а он — Санька Дунин.

...В общем, и проверка парт мало что давала. Спасала Санькину семью старая липа в огороде. По ее грубой коре легко ему было забраться к ветвям, а там уж нарвать котомку листьев, балансируя на сучьях. Мама их вместе с лебедой в квашне смешивала и умудрялась с несеянной мукой — отруби тоже еда!— затеять какое-нибудь тесто. Он помнит, как продали корову — не под силу было сдавать налог. Раньше мать оставляла дома стакан-другой молока забелить картовницу (похлебку из картошки), остальное сдавала. Начнут курицы нестись — мать копит десяток: тоже в кошелку и в счет налога. Иногда привозила она с маслобойки жмых, по-деревенски — выбой: большие черные кирпичи прессованного льняного семени. Их разбивали молотком и грызли. Огромную кадушку с отходами спиртзавода — "бардой"—на кухне Санька тоже помнит. Что-то коричневое с размокшим зерном и резким запахом — как из этого еду делали? Вот только не помнит, как с соседским парнем постарше (голод не тетка!) хлебнули от стоявшейся в кадушке жидкости. Вернувшиеся вечером с поля братья откачали... Какой спрос? Тащили в рот все, что можно было жевать,—щавель (кисленку), хвощ (пестики), цвет пихты или елки (сивериху), какие-то другие травы.

Но вот что удивительно: когда много лет спустя стали погашать облигации разных займов, у Санькиной матери нашлись они всех выпусков — значит из последнего отдавала самое последнее.
Самое последнее! Потому что в ту пору мать почти натуральное хозяйство вела. Вечерами при керосиновой лампе пряла не шерсть (шерсть в поставки!) — куделю, в доме и станок был ткацкий - старый, деревянный, и к весне получались холсты, из которых она кроила и без машинки иглой строила одежонку. А старое, достающееся младшим от старших по наследству, было тщательно заштопано.

На ноги же — лапти. Сколько их продавали на Уржумской ярмарке, да и просто на базаре их было горы. Нет дешевле обуви, но в доме всегда лыко наготове и кочедык—лапотное шило, чтобы вовремя подлатать, не дать разбиться «бареткам в двадцать четыре клетки», как лапти еще называли. И летом хороши, легки на ноге, и зимой тепло, но все-таки набивался между лык снег, и по весне ноги мокли от талого. Тогда лапти на «каблуках» делали — привязывали к ним колодки, из толстой доски выпиленные. В школе колодки эти. в раздевалку принимали, как сейчас вторую обувь.

Самое последнее отдавала! Потому что, когда свалилась на деревню удивительная весть о том, что Саньку за учебу и все прочее посылают в «Артек», мать продала козу—на билеты и путевку, перестирала его барахло и привела в районо.

Но в таком обстиранно-обштопанном виде Саньку дальше райцентра не пустили. «В таком виде в «Артек»? Что о нас подумают? Семь лет после войны прошло, а от нас оборванец, как беспризорник в гражданскую войну,— кандидат во Всесоюзный лагерь?». А что матери делать? Они с Санькой решили было обратно в деревню проселком топать, да в районо по-другому распорядились: «Пусть как детдомовец едет! Будто круглым сиротой считается...» Вот ведь как тяжко Солдатской Вдове жилось — детдомовцы лучше одеты и накормлены были. В детском доме имени С. М. Кирова Саньку «переобмундировали» — серая детдомовская форма по тем временам на вечерний костюм тянула. Так при живой матери подпольным сиротой, детдомовцем и съездил в «Артек» Санька. Только в деревне нарядом похвастаться не пришлось — по возвращении завели в тот же детдом и надел он свое, привычное. Запылил босиком в родную Берсениху. В котомке — банки с непонятным названием «шпроты» (сухой паек на дорогу давали — сберег для гостинца) и фотография у развернутого артековского знамени.

И пошло все по-старому. Копать косогор под картошку—лошадей вспахать не давали, да и попаши-ка на косогоре. Можно еще ободворицу (участок вокруг двора поровнее) вспахать, да быстрее вручную — лошади и взрослые на колхозных полях стараются. Мать придет с поля, повздыхает над чугунком с картошкой, да тоже за лопату — огород в полгектара картошки только и помогал прожить. И хоть уже Саньку занаряжали на колхозную работу (разрешений из комиссии по делам несовершеннолетних тогда не спрашивали), трудодень не кормил — сто граммов зерна — вся оплата. Сто граммов на трудодень! А у трудодня для точного счета еще и сотки были, а пацанам сотки и выписывали, значит, за день работы — горсть зерна...

Семь лет прошло с войны, в городе, говорят, какие-то карточки отменили, а все равно хлеба недосыта. За хлебом летом в город в очередь ходили. С вечера посылали мальцов, они занимали очереди, лизнув запястья рук, на них писали фиолетовые номера. Вместо костра в ночном кемарили у крыльца магазина, к утру, справив уже дела по дому, приходили матери. Выкупали хлеб по тем фиолетовым номерам на детских руках.

Оставалось у Солдатской Вдовы от суток несколько часов для тяжелого, усталого сна — остальное: дом, огород, колхозное поле, снова огород, глаза слипаются, но надо допрясть куделю, заштопать порванную рубаху, постирать,.. Чуть веки смежила — снова вставать. Своя мука появлялась только к поздней осени, и тогда в избе ставили квашню, начинали печь хлеб. Коптила печь, не успевая выталкивать в трубу дым от быстро пышущей соломы, хотя лес виден из окна, лучшее, что доставалось,— сучья с лесосеки, которые дети натаскают за лето.
И вдруг ломалось что-то, и в голос плакала мать. Санька, бессильный помочь, молча смотрел из угла. А где-то за окном, у леса, уже готовились к своему рейду волки, они осмелели у деревень без мужиков и недавно из Санькиного двора средь бела дня увели козу...

Александр Ляпустин

Продолжение следует

377

Если вы стали очевидцем какого-либо события или просто обнаружили важную новость, присылайте ее нам

Не забудьте подписаться на нас в соцсетях:

Популярное
Лента новостей